Свиток Второй (1275-1277 гг.) Часть 3
Меж тем наступила четвертая луна, предстоял праздник мальвы[1], на который ожидалось прибытие обоих государей. Мне рассказывали, что мой дед Хёбукё готовит ложи для зрителей праздничного шествия и по этому случаю хлопочет и суетится. Толки эти донеслись до меня как вести из совсем иного, далекого мира. И тут я узнала следующее: в этом году, той же четвертой луной, предстояло отпраздновать одно за другим совершеннолетие царствующего императора Го-Уды[2] и наследника, принца Хирохито. Церемонию положено совершать вельможе почтенных лет в должности дайнагона. Однако дед мой Хёбукё находился уже в отставке, и потому его участие в торжестве сочли нежелательным. И вот, чтобы показать свою безраздельную преданность императору, он заявил, что хочет вновь, всего на один-единственный день стать действительным дайнагоном, как бы "заняв" на время эту должность у своего сына, дайнагона Дзэнсёдзи. "Прекрасная мысль!" - удостоился дед высочайшего одобрения, указ был дан, дед снова превратился в действительного советника-дайнагона и в таковом качестве совершил Церемонию августейшего совершеннолетия. Дяде Дзэнсёдзи обещали, что после окончания торжеств ему сразу вернут прежнюю должность; вышло, однако, по-другому - должность дайнагона пожаловали Цунэтоо, его младшему единоутробному брату. Глубоко обиженный, Дзэнсёдзи решил, что получил отставку без всяких к тому оснований, счел все это нарочитыми происками отца и не захотел оставаться с ним под одной крышей. Он уехал в дом тестя, тюнагона Кудзё, и там безвыездно затворился. Эта новость меня потрясла безмерно. Хотелось тотчас же навестить дядю, выразить ему мое искреннее сочувствие. Но, опасаясь людской молвы, я ограничилась тем, что послала ему письмо, признавшись, где скрываюсь, и просила его приехать.Вскоре пришел ответ: "Я не находил себе места от беспокойства, услышав о твоем исчезновении, - писал Дзэнсёдзи, - и теперь счастлив узнать, что ты жива и невредима. Сегодня же вечером приеду, хочется поговорить обо всем тяжелом и грустном, что пришлось пережить". В тот же вечер он приехал ко мне.
Четвертая луна уже подходила к концу, молодая зелень одела соседние долины и горы; на фоне зеленых крон, вся в цвету, белела поздняя сакура, озаренная ярким лунным сиянием, а в густой тени, под деревьями, то бродили, то, неподвижно застыв, стояли олени - эту дивную картину хотелось нарисовать! В окрестных храмах зазвонили колокола, возвещая наступление ночи, голоса, распевающие молитвы, звучали совсем рядом с галереей, где мы сидели, и фигуры монахинь в простых суровых одеждах были исполнены грустной прелести. Дайнагон Дзэнсёдзи, прежде такой жизнерадостный, бодрый, теперь держался понуро, казался совсем другим человеком; рукава его длинного охотничьего кафтана, казалось, насквозь промокли от слез.
