В позапрошлом году, в седьмую луну, я недолгое время жила дома. И перед возвращением во дворец заказала некоему мастеру изготовить для меня веер. Я послала ему палочки из камфарного дерева и бумагу, всю в мелких золотых блестках, посредине бледно-голубую, по краям - белую; на этой бумаге я нарисовала только воду, ничего больше, и на этом фоне написала белой краской всего три иероглифа - "Тонкая струйка дыма..." Дочка мастера увидела мой заказ и, так как она тоже была незаурядной художницей, то на поверхности, изображавшей воду, нарисовала поле, заросшее осенними травами, и написала стихотворение:

"Не забудь же красу
неба Нанивы[1] ночью осенней,
хоть в заливе ином
доведется тебе, быть может,
любоваться полной луною!.."

Рисунок этот отличался от моей манеры расписывать веера, и государь принялся настойчиво расспрашивать: "Какой это мужчина подарил тебе на память сей веер?" Мне вовсе не хотелось, чтобы он в чем-то меня заподозрил, и притом понапрасну, и я рассказала все, как было. И тут, восхищенный красотой рисунка, он вдруг загорелся необъяснимой страстью к этой юной художнице, которую и в глаза-то не видел, и с тех пор, в течение добрых трех лет, то и дело приступал ко мне с требованием непременно свести его с этой девушкой. Не знаю, как ему удалось ее разыскать, но в этом году, в десятый день десятой луны, под вечер она должна была наконец прибыть во дворец. Весьма довольный, государь облачался в нарядное одеяние, когда тюдзё[2] Сукэюки доложил:

- Особа, о которой вы изволили распорядиться, доставлена согласно вашему приказанию.

- Хорошо, пусть подождет, не выходя из кареты, возле беседки над прудом, у южного фасада дворца, со стороны Кёгоку! - отвечал государь.

Когда пробил первый вечерний колокол, эту девицу, о которой он мечтал целых три года, пригласили войти. В тот вечер на мне было двойное светло-желтое косодэ - лиловой нитью на нем были вышиты побеги плюща, - поверх я надела прозрачное коричневатое одеяние и темно-красную парадную накидку. Как обычно, государь приказал мне проводить девушку, и я пошла за ней к подъезду, где стояла карета. Когда она вышла из кареты, весь ее вид, начиная с громкого шуршания ее одежд, показался мне сверх ожидания вульгарным. "Ну и ну!.." - подумала я. Я провела ее, как всегда, в небольшую комнату рядом с жилыми покоями государя - сегодня это помещение было убрано и украшено особенно тщательно, воздух благоухал заботливо подобранными ароматическими курениями. В руках девушка держала кипарисовый веер размером не меньше сяку[3], на ней было узорчатое нижнее косодэ, поверх него - двойное платье на синем исподе и алые шаровары-хакама, причем все это топорщилось от крахмала и торчало сзади горбом, точь-в-точь как заплечный мешок для подаяний у монаха со святой горы Коя...[4] Лицо у нее было красивое, нежное, черты четкие, правильные, поглядеть - так красавица, но все-таки благородной девицей не назовешь... Высокая, в меру полная, светлокожая... Служи она во дворце, вполне могла бы быть главной дамой на церемонии августейшего посещения Государственного совета и, - если, конечно, причесать ее подобающим образом, - нести за государем его меч.